Прощаясь, я спросил у Кульбюль, зачем она делала измерения моего детородного органа. На что она ответила: подружки так заинтересовались её вчерашним рассказом, что попросили её все выяснить и сообщить в подробностях. И теперь она сможет поведать им, что если у мужчин-лилипутов этот орган достигает длины одного кюмшлота (так называется единица измерения, приблизительно равная расстоянию между кончиками вытянутых большого пальца и мизинца), то у меня этот размер составляет двенадцать кюмшлотов. Скажи ей об этом кто другой, добавила Кульбюль, она бы ни за что не поверила, но она видела все своими глазами и измерила этими вот пальчиками, так что сомнений на сей счёт испытывать не может.
– Может быть, твои подружки пожелают лично убедиться, - сказал я, пряча своё естество в штаны. - Я буду рад принять их и представить все доказательства.
По её надутым губкам я понял, что такая идея отнюдь не вдохновила её; видимо, она хотела иметь все то, чем владел я, в единоличном своём распоряжении. Однако поразмыслив, она, судя по всему, поняла, что в таком разе будет являть собой некое подобие собаки на сене, так как её возможности, как бы ни были велики желания, довольно ограничены самой природой, которая, вероятно, имела свои причины распорядиться нашими размерами так, как она ими распорядилась.
Кульбюль не дала мне ответа сразу же - о её решении я узнал следующим вечером, на который назначил наше очередное свидание.
Кульбюль оказалась щедрой душой: хотя и скрепя сердце, - о чем она поведала мне потом в минуту откровения, - но она согласилась с моим предложением и на следующий день явилась не одна, а в сопровождении ещё пяти таких же хорошеньких лилипуточек - глазки у них горели любопытством, влажные губки были чуть приоткрыты, крохотные ручки не находили себе места.