Потом они повернули за угол дома, и Святой остановился так неожиданно, что Патриция оказалась впереди на пару шагов.

– Интересно, – прошептал Святой.

При дневном свете все имело бы совершенно обычный вид. Во многих загородных особняках есть оранжереи, и вполне допустимо: садовод-энтузиаст пристроил к дому теплицу в двадцать пять ярдов длиной и такой высоты, что над головой даже у высокого человека оставалось фута четыре свободных.

Но оранжерея, ярко освещенная в половине двенадцатого ночи, – зрелище необычное. А проницательному человеку, такому, каким был Святой, случай представлялся еще более экстраординарным: дары природы, ради которых устраивалась столь яркая иллюминация, оказались сокрыты от глаз внешнего мира плотными занавесями, задернутыми за стеклом.

Саймона Темплера не нужно было уговаривать попытаться поглубже проникнуть в эту тайну. Он бесшумно приблизился к месту, где между занавесями светилась щель шириной дюйма в два. Девушка шла рядом с ним.

Вдруг он почувствовал, что Патриция Хольм сжала его руку своими слегка дрожащими руками.

В интерьере оранжереи отсутствовали горшки и вазы – четыре пятых ее пространства оставалось пустым. Пол был грубый цементный, по бокам приподнимавшийся фута на три, с желобом для стока воды. В дальнем углу оранжереи был привязан настоящий живой козел.

В другом конце помещения возвышалось нечто вроде подмостков на бетонных опорах, где стояло четверо мужчин.

Святой окинул их взглядом. Трое стояли вместе, группой: маленький толстяк, с лысой головой и в роговых очках, высокий худой мужчина лет сорока пяти, с высоким лбом и седой шевелюрой, и мужчина помоложе, в пенсне и с блокнотом. Четвертый находился в стороне от них у большого распределительного щита, на котором то там, то здесь вспыхивали маленькие лампочки, похожие на те, которые используются в радиоаппаратуре. Он был седоголовый, среднего роста, в возрасте от шестидесяти до восьмидесяти лет. В помятой и грязноватой одежде.