Очухался у персиянина под заплотом. Наташки нет. Но птичек кругом стаи. Щебечут, скачут; всем хорошо, Аверьяну - непонятно! Обежал усадьбу: в заплоте нигде ни щелочки. Ну, изловчился - перелез.

Окно дома в сад открыто. Узнает Наташкин смех. Заглянул: Наташка - ни лопушка на ней - с персиянином на кровати. Но полы не красные, а темно-синие. Такого цвета бывал раньше бархат. А нахальство творится! Наташка прилегла на персиянина, кончиком косы щекочет ему под носом. Тот ее похлопывает, поглаживает по заду, по спелым тыквам белобоким; а пальцы-то в перстнях, камушки - цены нет.

Запрыгнул в окно. Девушка визжать. Персиянин скатил ее на постель, подходит. Он только до пояса раздетый, на поясе кинжал: рукоятка сама на Аверьяна глядит.

Персиянин говорит: "Ты, пожалуйста, не злись! - показывает на свою бороденку, на усы. - Видишь, какие седые. Я ей ничего плохого не сделаю. Вас обоих еще не было на этом свете, а она мне уже снилась вот такая - белокурая барышня, коса толстая, стан тонкий и большой очень белый зад. Тугой, крепкий, очень хороший! У нас в Персии если мужчина такое увидит и не получит - умрет! А если получит, то так любит - тоже умрет".

Прямо перед Аверьяном стоит, объясняет. Рукоятка кинжала сама в руку просится. "Ну так умри!" - Аверьян кинжал хап! И тут ему вроде какой голос велит: "Не коли! Не коли - брось!" А персиянин не шелохнулся, посмеивается. Аверьян ему под нижнее ребро и ткнул кинжалом.

И тут как гроханет! Огонь, гром. Как огненный горох посыпался. И темно. Очнулся в траве сабине, у которой давеча листья сосал. Наташка толкает в плечо, за волосы треплет: "Ты чего заснул, как пьяный некрут! К твоим отцу-матери пора идти - деньги показать".

Он ее за ноги: я тебе другое покажу! Персиянин твой не поможет! Она очень легко вырвалась - такая в ней сила. Дурак ты, говорит, вон гляди... А дом персиянина так и полыхает. И никто тушить не бежит. К персиянину шли с Наташкой днем, а теперь уж темно. Аверьян оглядывается кругом и ничего не поймет. Одни сомнения. А пожар какой! Что сделалось-то?