— Кто это? — побледнел Тезкин.

— Не знаю, — пробормотала Козетта.

— Может быть, мама?

— Это исключено. Я с ней обо всем договорилась.

— Тогда не открывай. Пусть думают, что никого нет. В дверь снова позвонили, еще настойчивее и грубее, а потом стали бить.

— Эй! — раздалось следом, и, похолодевшие, они узнали этот голос. — Откройте!

Козетта подошла к двери.

— Что тебе надо, Лева? Я сплю. Уходи немедленно.

— Тезкин! — крикнул Голдовский. — Я знаю, что ты там! Если ты сейчас не откроешь, я выброшусь из окна.

— Дрянь какая, — побледнела Козетта.

— Слышишь меня? Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю. Ты себе потом этого никогда не простишь.

Козетта безвольно опустила руки, а Голдовский еще раз ударил по двери ногой.

— Откройте, крысы! — И его голос эхом прокатился по спящему коридору.

— Боже мой, это какой-то кошмар…

— Я сейчас выйду. Лева, — сказал Тезкин. За дверью стало тихо.

— Спускайся вниз и жди меня там.

— Я здесь постою, — ответил Голдовский.

Тезкин повернулся к Козетте. Она была бледна, а в глазах у нее промелькнуло хорошо знакомое выражение, какое он видел когда-то у Серафимы Хреновой.

— Я сейчас выпровожу его и вернусь.

— Не надо, Саша. Он все равно не уймется.

— Но…

— Иди.

Тезкин обвел комнату глазами, как ребенок, у которого отнимают любимую игрушку, затоптался на пороге, порываясь что-то сказать, но Козетта с отчаянием и решительностью подтолкнула его к двери.

— Уходи же скорей!

Он снял с вешалки куртку и шагнул на лестничную клетку, где стоял в двух шагах от двери его безумный друг с сигаретой, пристально и цепко оглядывая вышедшего и прикидывая, успело это произойти или ему удалось помешать.

За спиной щелкнул замок, и стало слышно, как в ванной течет вода. Удостоверившись по убитой Саниной физиономии, что он не опоздал, Лева вызвал лифт.