Он отозвал Голдовского в соседнюю комнату и проворчал:

— Не понимаю, как ты можешь болтаться среди этой зажравшейся сволочи?

— А ты много их знаешь, что так называешь? — отозвался Лева свысока.

— Мне достаточно того, что я вижу.

— Брось, Саня, — твердо сказал Голдовский, — они так же пьют водку, поют песни, треплются до утра, влюбляются, трахаются. Они такие же люди, как и мы с тобой. Разве что в них нет нашей дворовой убогости, с какой мы ходили в бары и боялись, что какой-нибудь мордоворот-швейцар обзовет нас сыроежками.

— Зато они на тебя как на полное убожество глядят. Он полагал, что Голдовский оскорбится, и даже намеренно сказал так, чтобы его задеть, но Лева лишь пожал плечами.

— Мне достаточно того, что я сам о себе знаю.

— Но ведь ты же совсем другой человек. Зачем они тебе нужны?

— Да, другой, — согласился Голдовский. — Но видишь ли, Саня, я понял одну вещь. Жить так, как живут наши с тобой родители в нищете и постоянном унижении, а мне, с моей фамилией, к тому же в двойном, чего тебе никогда не понять, я не собираюсь. Я слишком для этого себя уважаю и знаю, что большего достоин. У меня есть только два выхода: либо уезжать, либо поставить себя так, что ни один подонок не посмеет на меня тявкать. Первое не для меня, я слишком привязан к этой стране, ну и потом какой я, по правде сказать, еврей, если воспитала меня русская мать? Так что остается второе.

— И как ты себе это мыслишь? — спросил Тезкин, пораженный, с какой выстраданностью сказал все это его друг.

— У нас с тобой, брат, есть один существенный капитал — мы недурные женихи.

— Ты хочешь сказать, — проговорил Тезкин еще более удивленно, — что мог бы жениться на какой-нибудь дочке, ну хоть на этой вот Машине, в надежде, что ее папаша подыщет тебе хорошенькое местечко?

— Да, мог бы. Продаваться рано или поздно придется. Так лучше уж заломить за себя приличную цену.