прошагал через весь вокзал и вышел на пустынную площадь. "Здравствуй, Москва!" - патетически воскликнул он и дал носильщику рубль. "Москва, Москва, как много в этом звуке... Вернулся я на Родину... Завтра сразу к доктору... Позвонить Мишане..." - радостно проносилось в его голове, и он уже не чувствовал того горя, которое тенью сопровождало его весь последний месяц. "Ну, чем я лучше этого алкоголика? - думал он, осторожно отодвигая от телефонной будки полутруп пьяницы, чтобы можно было открыть дверь. - Или той горбатой девушки, которая с такой завистью смотрела на шикарных пассажиров нашего поезда?! Мне еще повезло - годика через два буду нормальным человеком, женюсь, стану писателем... Да это же, небось, сама судьба - целых два года ни на что не отвлекаться - читай себе да пиши, а? Не случайно ведь Федоровский так обалдел от моего последнего материала! Не-ет, в этом что-то есть, в этом явно что-то есть!"

Мишани почему-то дома не оказалось, то ли уехал куда, то ли ночевал в другом месте. И тут И.О. затосковал, всю радость точно рукой сняло. Ночевать ему было негде, так уж вышло, - вот уже полгода жил он у Мишани и все свои прежние явки порастерял, а после роскошных люксов Румынии необходимость проводить ночь на вокзале казалась ему оскорбительной; звонить же приятелям в три часа ночи тоже как-то неудобно - что же прикажете говорить? Мол, так и так, приехал из-за границы, пусти переночевать? Никто и не поверит. Нет уж, лучше, как в былые времена, когда и приятелей было маловато, и привычнее как-то было - просидеть на вокзале до шести часов. Теперь благо билет и прописка у него есть, а в шесть, когда откроется метро, можно сесть в уголочек вагона на кольцевой линии да проспать часиков до десяти под стук колес да под магнитофонное объявление остановок, а там, глядишь, и кафе всякие откроют, где сразу и помыться можно, и кофейку выпить!.. Да что же это такое?! По всей Москве во всех домах спят тысячи людей, а у него не то что какой-нибудь каморки - у него даже вшивого, клопиного дивана нет, на котором можно было бы прикорнуть! И тут его охватила такая тоска, такое отчаяние, что он чуть не заплакал. "Хорошо быть иностранцем!" - думал он, вспоминая безмятежную румынскую жизнь, где все делалось само собой, помимо его воли.