Долли говорила, что еще когда она была девочкой, ей нравилось просыпаться по утрам, зимой, под пение своего отца, деловито снующего по дому, разжигающего печь, а потом ей приходилось слышать эти песни и после его смерти – на лугу с индейской травой. Но Кэтрин возражала в такие моменты: нет, это ветер, говорила она, на что Долли отвечала, что ветер – это мы: он собирает, хранит наши голоса, а затем, спустя какое-то время, играет ими, посылая их сквозь листья деревьев и луговые травы, – клянусь, я слышала пение папы, говорила она.

В такую ночь, думал я, лежа в кровати в тот сентябрьский вечер, осенний ветер наверняка шелестит по уже красной траве того луга, взывая к жизни голоса давно ушедших, и среди тех голосов, наверное, был и голос того старика, в чьей кровати я сейчас лежал…

Так я и заснул с этими мыслями и проснулся от ощущения ее присутствия подле меня, но уже наступило утро, и утренний свет в окне начинал разгораться с такой яркостью, как начинают расцветать цветы по утрам, и где-то вдали голосили петухи.

– Тихо, Коллин, – прошептала Долли, наклоняясь надо мной. На ней были зимний шерстяной костюм и шляпа с вуалью, что как бы обволакивало ее лицо в тумане. – Я лишь хочу, чтобы ты знал, куда мы направляемся.

– На китайское дерево, – сказал я, и мне показалось, что все это происходит во сне.

Долли кивнула в знак согласия:

– Да, туда, на время, пока мы не придумаем что-нибудь… – Тут она увидела, как испуган и возбужден я, и провела своей рукой по моему лбу.

– Ты и Кэтрин?! А как же я?! – закричал я. – Вы не можете уйти без меня!

Пробили городские часы. Казалось, она только и ждала, когда пробьют часы, чтобы решиться на что-то важное. Пробило пять, и я мгновенно выскочил из кровати и стал одеваться. Долли смирилась:

– Только не забудь расческу.

Кэтрин встретила нас во дворе, она сгибалась под тяжестью большого клеенчатого свертка за ее плечами. Глаза ее были опухшими, должно быть, она плакала перед побегом, а Долли, непривычно спокойная в такой момент и уверенная в себе, сказала: