Они еще успели пожить на старой ферме Тальбо, которая сейчас стала железнодорожным депо. Кэтрин величала Долли не иначе как Долли-дорогушей, зато Верину она называла Той Самой. Кэтрин жила на задворках дома Тальбо, в маленьком домике с оцинкованной крышей, в домике среди подсолнухов и трилистников каролинских бобов. Она утверждала, что она индейская женщина, на что люди реагировали с затаенной ухмылкой, ибо Кэтрин была черна как ангелы Африки. Но тем не менее она настаивала на своем и даже одевалась как индианка – во всяком случае она носила бусы из бирюзы и накладывала на лицо огромное количество косметики. Большинство ее зубов уже бесследно исчезло, и во рту она постоянно держала кусок хлопковой набивки, которую жевала, и Верина выговаривала Кэтрин в том духе, что раз уж ты не можешь произнести ни одного отчетливого звука, то почему бы не пойти к доктору Крокеру и не вставить себе немного зубов! Так оно и было – понять Кэтрин было очень трудно, и Долли была единственным смертным, кто мог бегло переводить булькающую, приглушенную, сдавленную и жеваную речь своей подруги. Для Кэтрин достаточно было того, что Долли ее понимает – подруги всегда были вместе и все, что они хотели сказать, им нужно было говорить только друг другу: приложив свое ухо к щели в чердачном перекрытии, я мог слышать целые потоки их речи.

Чтобы залезть на чердак, необходимо было взобраться по лестнице в бельевой комнате, на потолке которой и находился чердачный люк. Однажды, когда я как обычно полез наверх, вдруг увидел, что люк уже открыт. Я вслушался и услышал над собой чье-то мягкое, сладкое, беззаботное бормотание. Эти звуки были сродни тем, что издают совсем маленькие девочки, играющие в одиночку, забывшие обо всем, и о своем одиночестве тоже. Я уже приготовился лезть обратно вниз, но бормотание прервалось и раздался голос:

– Кэтрин?