Без сомнения, это дополнение звучит странно: женщине только сообщили, что после многих лет бесплодия ей предстоит родить ребенка, а она, рассказывая мужу о своей беременности, добавляет: «до смерти своей».

Даже женщина, которая не имеет детей, которая не изведала в жизни, каково это — узнать о своей беременности и сообщить об этом отцу ребенка, даже она понимает, что в эту минуту нет вещи, более чуждой уму и сердцу матери, чем размышления о смерти зарожденного человека. Да, разумеется, многие родители терзаются порой страхом перед опасностями и катастрофами, грозящими их чаду, но все же и они не станут думать о своем ребенке как о беспомощном и бессильном старике, а уж о его смерти — и подавно. Чтобы создать в душе такую картину, требуется беспощадное усилие — отстраниться от своего ребенка, которое, по моим понятиям, противоречит изначальному родительскому инстинкту.

Какая-то горькая трезвость вдруг пробудилась в женщине, если она говорит вслух о смерти ребенка, который только что зародился в ее утробе. Она должна в этот момент пребывать в состоянии душевной отрешенности, граничащей с жестокостью. Таково ее отношение и к ребенку, и к его отцу, который слушает ее слова, и не в меньшей степени к самой себе.

Что же заставило жену Маноя по собственной воле внести это добавление?

Давайте вернемся к тому, что произошло. Ангел передал ошеломленной женщине свою весть и исчез. Она спешит к мужу, но сердце уже встревожено судьбой сына: он будет не таким, как все дети. Его словно дали ей в залог, а залог, она это знает, всегда приходится возвращать.