Потом они обедали: Сергей Иванович - с аппетитом, не спеша и обстоятельно, Любанька - скорее за компанию; поклевав, словно воробышек, она грызла огурец, не признавая ни ножа, ни соли, весело щебетала. Не особо вникая, Сергей Иванович слушал ее, как слушают, не особо вникая, в лесу птиц; два синих ласковых солнышка поминутно касались его обычно замкнутого резкого лица, и оно отмякало, - Сергей Иванович сам чувствовал это какими-то непривычно расслабленными мускулами.

- А вон папка идет! - сказала Любанька.

В хороших шерстяных брюках, в белой рубашке с засученными рукавами, небритый, с подпухшими веками и все-таки молодой и статный, Володька, как звал его прежде Сергей Иванович, опустился на траву, усмехнулся - вместо приветствия:

- Чего ж ты и в выходной вкалываешь?

- Надо.

- А может, это - сообразим? - щелкнул себя по горлу Владимир.

- Нет уж, уволь.

- А я вот, видишь, гуляю! - Куражась, Владимир небрежно ерошил светлые волосы дочки, стоявшей рядом, она терлась щекой о его широкую ладонь, синие, устремленные на Сергея Ивановича глаза ее сияли. - Неделю вкалываю, воскресенье - мое, отдай!

- Все калымишь, - с внезапной неприязнью сказал Сергей Иванович.

- Будто ты не калымишь?

- Я от уважения, - объяснил, как вбил гвоздь, Сергей Иванович, считая, что этим все сказано.

- Деньги-то за уважение возьмешь? - ухмыльнулся Владимир.

- Возьму. Потому что - труд.

- Вот, вот! Не один получается... - Владимир беззлобно выругался.

Сергей Иванович недобро крякнул.

- Ты брось это паскудство! - По его крутой скуле, взбухая, катился желвак. - При ней-то - олух!