Но сейчас, по каким-то особым соображениям, оставшимся загадкой, она предпочла отойти от Кэссиди, медленно прошагав в спальню. Когда она закрыла дверь, он поднялся, потер голову, где от удара первой бутылкой вскочила шишка, и полез в карман за сигаретой.

Сигареты не нашлось. Он бесцельно обошел комнату, обнаружил бутылку, в которой осталось виски на пару глотков, поднес к губам, выпил залпом. Потом пристально посмотрел на дверь спальни.

Ощущение смутного беспокойства укоренялось в душе, росло, обострялось, становилось пронзительным. Он знал, что разочарован незавершенностью битвы. Конечно, сказал он себе, это не имеет смысла. Но ведь очень мало деталей его жизни с Милдред имеют смысл. А потом, вспомнил он, абсолютно ничто не имеет смысла. И все время становится хуже.

Кэссиди пожал плечами. Даже не столько пожал плечами, сколько вздохнул. Пошел в маленькую кухоньку и увидел дальнейший разгром. Раковина была готова рухнуть под тяжестью пустых бутылок и грязной посуды. На столе настоящий кошмар, на полу еще хуже. Он открыл холодильник, увидев жалкие остатки того, чем надеялся нынче вечером поужинать. Захлопнув дверцу холодильника, ощутил, как беспокойство и разочарование уходят, а гнев возвращается. На столе валялось несколько сигарет. Он закурил, сделав пару быстрых затяжек, позволяя злобе дойти до высшего накала. Достигнув этой точки, ворвался в спальню.

Милдред стояла спиной к Кэссиди у туалетного столика и, наклонясь к зеркалу, обводила губы помадой. Она увидела его в зеркале и наклонилась над столиком еще ниже, выгнув спину и выставив напоказ пышный зад.

— Повернись, — велел Кэссиди.

Она еще сильней прогнула спину:

— Если я повернусь, ты его не увидишь.

— Я и не смотрю.

— Ты всегда на него смотришь.

— Ничего не могу поделать. Он чертовски здоровый, больше мне ничего и не видно.

— Конечно, здоровый. — Она продолжала подкрашивать губы, и голос ее был текучим и сладким. — Иначе ты не интересовался бы им.