Но истерзанный, ограбленный, лишенный надежды мой город выглядел на удивление живым среди бледно-розовой пены цветущих деревьев. Он звенел веселыми голосами и пахнул утренним хлебом.

Вот – о, чудо! – на деревянных балкончиках, пристроенных к толстым башням уже на выезде из цитадели, сидят вечные самаркандские старички, подставляя лица весеннему солнышку. Я мог бы, проезжая, протянуть руку и на миг коснуться с почтением их колен, чтобы удостовериться, что они мне не снятся. Потому что старички, кажется, так и не ушли отсюда, с этих платформ, с того самого дня два года назад, когда я покидал город.

Из-под их колпаков от виска вниз, на грудь, свешиваются тонкие косички – те, что они носили, еще когда Гурек был молод. Молод и полон надежд, готовя город к обороне от армии Кутайбы ибн Муслима. Но нет уже ни Гурека, ни Кутайбы, а немодные косички на месте, вот только вместо русых они стали совсем седыми.

– А Харис ибн Сурейдж!… – с упреком начинал один, поднимая к небу палец с длинным, загибающимся ногтем.

– А вот как раз Харис ибн Сурейдж… – перебивал его другой старичок с седой косичкой, выставляя свой палец вперед, как меч.

А Харис ибн Сурейдж, безумный сын народа арабийя, из тех, что родились уже здесь, в моей стране, был несколько лет как мертв, мертв, мертв. И бунт его против халифа был раздавлен, и уже новые бунтовщики, новые конные банды носятся туда и сюда по дорогам Согда и Хорасана, преследуемые войсками эмира Насра ибн Сейяра. А старички под башнями все вспоминают свои славные битвы, бог весть на чьей стороне – да и кто сегодня скажет, какая сторона своя, какая чужая?

Вот и цитадель за спиной, вот скрюченные морщинистые стволы старых деревьев за площадью с редкими всадниками на осликах и лошадях, за деревьями – глухие стены цвета песка, плоские крыши. Еще деревья, поднимающие голые черные изломанные ветки к розово-золотым утренним лучам. Еще здания, рынки, улицы, люди.