— Это еще что за хренотень? Ты что себе позволяешь, козел, недоумок? Забыл, кому принадлежит эта телка? — Он оттолкнул Давида. — Или ты не знаешь, что ее никому, кроме меня, лапать не позволено? — Давид словно язык проглотил. Она вместе учились в начальной школе, и Рохелио уже тогда был порядочной скотиной.

— Перестань, ничего не было! — вмешалась Карлота.

— Тебя не спрашивают! — отрезал Рохелио; от него разило перегаром и марихуаной, и девушка отошла всторону — а что ей оставалось делать? Она понимала, что совершила ошибку; как бы ни хотелось, ей запрещено танцевать даже с деревенским дурачком. Давид словно окаменел, изо всех сил сдерживая внезапные позывы испражниться. Рохелио, наоборот, постепенно успокаивался.

— Всем известно, что эта девчонка принадлежит мне со всеми потрохами, я ее упаковал и опечатал! — В глубине души ему даже стало немного жаль Давида: придурок убогий, ну что он мог ей сделать!

Не тусклые качимбы, а предательница луна осветила давидовские штаны цвета хаки, на которых красноречиво выделялось темное пятно. Рохелио опустил взгляд, и тут словно бес в него вселился.

— Ах ты, ублюдок! — воскликнул он, вынимая из-за пояса револьвер. — Не хватало еще, чтобы дурак из дураков во всей деревне мозги мне пудрил! — Рохелио мог убить Давида сразу, без лишних слов, но ему хотелось прежде хорошенько унизить его. Он обернулся к своей невесте: — А тебе, значит, потрахаться приспичило, сучка недоношенная? Так я тебе мигом устрою, увидишь небо в алмазах! — Потом опять закричал на Давида: — Мужика из себя строишь, каброн? — и выстрелил ему под ноги, отчего тот подпрыгнул на месте. — Ишь, какой мачо вылупился! — Он снова выстрелил, и Давид упал рядом с качимбой; резь в животе стала невыносимой. Рохелио пнул его, метя в половые органы, но не попал. Воспользовавшись тем, что он опустил пистолет, Давид вскочил и бросился прочь со двора. — Ты куда, мать твою! — Рохелио догнал его, загородил дорогу и стал бить ногами. Охваченный ужасом, Давид искал спасения и не находил.