Уличное освещение в Буркове эпизодическое: фонари имеются только перед особняками, так что дорога в чередовании полос света и тьмы выглядит как жезл гаишника. Я старалась побыстрее проскакивать черные пятна и, выплыв из чернильной темноты на очередной островок света, опасливо оглядывалась назад. Мне казалось, что я слышу за своей спиной чьи-то шаги.

Правильно казалось: на полпути к даче меня нагнал отдувающийся Поль. Сначала я не поняла, кому принадлежит поспешающая за мной кособокая фигура, и немного испугалась, но потом услышала окрик:

– Эй, Инна, погодите!

– Поль? – я всмотрелась в темноту.

– Едва догнал вас! – пожаловался юноша. – Ох, и быстро же вы ходите!

Поль вышел на свет, и тут только я поняла, что он прихрамывает. Одну ногу парень при ходьбе заворачивал внутрь и подволакивал.

– Это что, гипс? – я кивнула на громоздкий башмак, отяжеляющий правую ногу Поля.

– Это ортопедический ботинок, – сердито ответил он. – У меня косолапие. Я инвалид!

Мне стало неловко.

– Простите, я не знала, – пробормотала я. – Это у вас с детства?

– Врожденный дефект. Может, сменим тему?

– Да, конечно! – Я мысленно выругала себя за отсутствие такта и попыталась придумать другую тему для разговора.

Честно говоря, больше всего меня интересовала личность пропавшего Пахи-Пашеньки.

– Скажите, а кто такой Паша? – спросила я, придерживая шаг, чтобы прихрамывающий Поль от меня не отставал.

– Паша – это я, – пожал острыми плечами мой собеседник. – Павел Ситников, домашние зовут меня Полем. Это маман мне такое дурацкое прозвище придумала, она всех норовит величать на французский манер: Поль, Анатоль, Нинель! А сама она Надин, фифа крашеная!

Поль сплюнул под ноги. Я бы не удивилась, если бы плевок зашипел, как кислота: в словах юноши о матери было столько яду!