Мы шли с Карлом бок о бок, ссутулившись, руки в карманах, ружья под мышкой, шагали совершенно бесшумно — наша обувь была обмотана шерстяными тряпками, чтобы не скользить на речном льду. Взглядывая на собак, я всякий раз видел белый пар их дыхания.

Довольно быстро добравшись до болота, мы свернули на проложенную меж сухих камышей тропку, которая шла, углубляясь в этот низкорослый лес.

Мы задевали локтями длинные перепутанные стебли, нам все время сопутствовал их легкий шорох, и глубокое, ни с чем не сравнимое волнение, которое всегда рождают во мне болота, овладело мной с особенной силой. Это болото было мертво, убито холодом, иначе мы не шли бы по нему среди иссохших камышей.

За поворотом одной из тропок я неожиданно увидел сложенную для нас ледяную хижину. До пробуждения перелетных птиц оставалось еще около часу, поэтому я тут же вошел туда и, завернувшись в одеяло, попытался согреться.

Растянувшись на спине, я разглядывал перекошенную луну, которая сквозь полупрозрачные стены нашего полярного жилища казалась четырехрогой.

Но холод, исходивший от замерзшего болота, от этих стен, от бескрайнего небосвода, до того меня пробрал, что я никак не мог унять кашель.

Карл встревожился.

— Лучше уж нам распугать дичь, чем тебе простудиться, — сказал он. — Сейчас мы разведем огонь.

Он велел леснику нарезать камыша.

Мы сложили его кучей посреди хижины, в которой вверху было оставлено отверстие для дыма и, когда багряное пламя заиграло на блестящих, как стекла, стенах, они начали подтаивать, чуть-чуть, еле заметно, словно покрылись потом.

— Иди-ка сюда, взгляни! — крикнул снаружи Карл.

Я вышел и остолбенел от изумления. Наше конусообразное жилье превратилось в гигантский алмаз с огненной сердцевиной, неведомо как возникший на замерзшем болоте. Внутри этого алмаза чернели два причудливых силуэта — наши собаки, разлегшиеся у костра.