Маракасы своей формой напоминали женские груди, издавали звук схожий с морским прибоем, мягко-колышущийся, - это вызывало ослепительные представления об экзотической Австралии, Южной Америке и Мадагаскаре; Кирюшкин подчас проникался этой музыкой так, что чувствовал себя папуасом, и даже прохожим за умеренную плату предлагал разделить эту эмоцию: "Попробуй-ка вот, дружище! Звук-то с Банановых островов. Как Миклухо-Маклай. Точно?" Но сегодня, в утро буднего дня, подземная публика поддавалась на музыку плохо, как сонный окунь при ленивом клеве, и долго бы Кирюшкину изображать неопохмеленного папуаса в шуме прибоя, а Беспалому выдавливать бурлацкие стоны из несмазанного баяна, если бы не инвалид. - Надо бы сделать, во, - сказал Костяная Нога, протягивая Кирюшкину картонку и карандаш, а следом оптимистическую бутылку белого. - Табличку? Так это ж мы счас, мигом! - оживился Кирюшкин. Нет ему равных в сочинении для нищих нагрудных табличек и вывесок! Было даже время, когда он, работая в службе быта механиком холодильных установок, на поэтическом конкурсе за стихотворение "Горячее сердце холодильника" получил грамоту и талон на покупку сверхнормативной бутылки водки (было время). Кирюшкин, как живописец, оглядел низкорослое, потертое обличье Костяной Ноги, подметил детальку: на протезе ботинок черный, на целой ноге - коричневый, и приступил писать. "Граждане и господа! Подайте великодушно денежных и валютных средств на леченье хромой ноги! Я был увечен на..." - Стоп! - прервался Кирюшкин. - Тебе годов скоко? Костяная Нога слегка разволновался, увел глаза и ответил наобум: - Пятьдесят! - Значит, молод еще, - покачал головой Кирюшкин. - На инвалида гражданской не потянешь, токо - на Отечественную. Тебе бы обрасти, как лешему, да медаль бы старинную, тогда б... У меня Конь за ветерана Куликовской битвы проходит. - Самому-то сколько годов, помнишь? - встрял Беспалый. - Сорок три! - выпалил, не раздумывая, Кирюшкин. - Точно! Я токо на свой день рождения никак попасть не могу.