ЧЕЛЬЦОВА. Саша!

ЧЕЛЬЦОВ. А как сказать по-другому?

ТАТЬЯНА. Петр Алексеевич, варенье.

СЕЙКИН. Спасибо, не хочется.

ЗАХЕДРИНСКИЙ (к Чельцову). Вы много ездите?

ЧЕЛЬЦОВ. Да приходится, дела.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Так вам доводится многое повидать.

ЧЕЛЬЦОВ. Э, где там! Что у нас увидишь. Везде одно и то же.

ЧЕЛЬЦОВА. Да мой муж больше всего любит дома сидеть. Правда, Саша?

ЧЕЛЬЦОВ (уклончиво). Да так, иногда.

ЗАХЕДРИНСКИЙ (к Чельцову). Вы спите хорошо?

ЧЕЛЬЦОВ. Конечно. А что?

ЗАХЕДРИНСКИЙ. А вот я не очень. По ночам в кустах молодые офицеры стреляются, ну и будят.

ЛИЛИ. Из-за любви?

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Некоторые из-за любви, но чаще всего - из-за своего декадентства.

ЧЕЛЬЦОВ. Знал я одного подпоручика. Его нашли в кровати, один сапог в руке, а другой на ноге. И записку оставил: "Надоело снимать и надевать". Взял и застрелился.

ЧЕЛЬЦОВА. Саша!

ЧЕЛЬЦОВ. Но, вроде, не насмерть.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Ну, вот видите. (К Сейкину.) А вы, поручик, не испытываете такого желания?

СЕЙКИН. Сменим тему.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Отчего же? Самоубийство - дело обычное, человеческое.

ВОЛЬФ. Отчего вы полагаете, что Петр Алексеевич намерен застрелиться, не понимаю.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Мне вдруг так показалось. А кроме того... (К Сейкину.) Вы, кажется, что-то писали, уж не завещание ли?

ТАТЬЯНА. Иван Николаевич!

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Да я так, по-дружески.

ТАТЬЯНА. Поговорим о чем-нибудь другом.

Продолжительная пауза.

ЧЕЛЬЦОВА (к Лили). Говорят, вы в том театре играете голую негритянку.

ЛИЛИ. Это не я, а мой партнер.

ЧЕЛЬЦОВА. Переодетый?

ЛИЛИ. И не негритянку, а мавра.