Еще долго продолжала я издавать сии истошные и бессвязные крики над телом моего Эдварда…

Прошло уже два часа, как я оплакивала Эдварда и наверняка бы на этом не остановилась, ибо ничуть не устала, если бы София, которая только что в очередной раз пришла в сознание, не призвала меня задуматься о том, что приближается ночь и с каждой минутой становится все более сыро и промозгло.

«И куда же мы пойдем (спросила я), чтобы скрыться от мрака и сырости?»

«В этот белый коттедж» (ответила София, указывая на небольшой уютный дом, который скрывался за вязами и только сейчас открылся моему взору).

Я согласилась, и мы тотчас же направились к нему. Мы постучали, дверь нам открыла старая женщина; на нашу просьбу пустить нас переночевать она сообщила, что дом ее очень невелик, что в нем всего-то две комнаты, однако одну из них она готова нам предоставить. Мы очень обрадовались и последовали за доброй женщиной в дом, где, к вящему нашему удовольствию, увидели ярко пылающий в камине огонь. У хозяйки дома, вдовы, была дочь семнадцати лет. Всего семнадцати! Прекрасный возраст! Но увы! Девушка оказалась очень нехороша собой. Звали ее Бриджет… Ждать от нее было нечего. Трудно было предположить, что ее отличают возвышенные идеалы, тонкие чувства, благородные помыслы. То была всего-навсего добропорядочная, скромная, услужливая молодая женщина. Испытывать неприязнь к такой, как она, было не за что; она вызывала скорее презрение, чем отвращение.

Прощайте.

Лаура.

Письмо четырнадцатое

Лаура — Марианне (продолжение)

Вооружитесь же, мой благородный юный друг, всей философией, какой только владеете; соберите все мужество, какое имеется у Вас в наличии, ибо на этих страницах Ваши чувства подвергнутся самому тяжелому испытанию.