Опасаясь упустить прилив любви, Жан-Жак первым нарушил тишину. Он плакал. Он просил у нее прощения. Он упал перед ней на колени, обнял за ноги. Он не смел объясниться перед ней. Он не мог признаться в страсти, которая бушевала внутри его как пожар. Он боялся признаться в том, что, найдя полотенце, которым она вытиралась, или вещицу из ее нижнего белья, он испытывал чудовищные муки, покрывал эти предметы тысячами горячих поцелуев. Он обожал место, на котором она стояла, искренне испытывал радость от того, что она рядом. Он был готов броситься перед ней на колени, словно перед рассерженной античной королевой, которой захотелось потоптать его своими каблучками.

Такие всепоглощающие, бьющие через край эмоции объясняют всего Руссо. Ему была присуща такая сила эмоций, такая страстность, которые не поддавались определению. Они сковывали его язык. Даже на закате жизни он испытывал это состояние и никогда не мог точно объяснить, что с ним происходит. Возможно, поэтому его никто не понимал до конца.

Особенно давала знать о себе его страсть к Вольтеру. Примером непреодолимого дрейфа в этом направлении служит инцидент, произошедший с Жан-Жаком и гражданином Женевы Багере, авантюристом, который когда-то работал у русского царя Петра

Однажды после обеда этот Багере предложил Жан-Жаку сыграть в шахматы.

— Шахматы? — пробормотал Руссо. Он стыдился признаться этому много повидавшему человеку в том, что не умеет играть в столь известную и распространенную игру.

— Вы хотите сказать, что не умеете играть в шахматы? — улыбаясь, спросил Багере.

— Да, конечно, — заикаясь, начал объяснять Жан-Жак. — Скорее, нет. Просто я никогда и не пробовал.