У Дигны Ранкилео проснулось сострадание к мужу. Для него она оставляла на сковородке лучший кусок, самые крупные яйца; она вязала для него жилеты и носки из самой мягкой шерсти. Она готовила ему настои трав для почек, для прояснения мыслей, для очищения крови и для сна, но было очевидно, что, несмотря на все ее старания, Иполито старел. В это время два мальчика подрались из-за остатков яичницы, а он равнодушно смотрел на них. В обычные времена он бы уже вмешался, раздавая подзатыльники, чтобы разнять их, но сейчас не спускал глаз с Еванхелины, следя за нею взглядом, словно опасаясь, что она вдруг превратится в какое-нибудь чудовище — из тех, что показывают в цирке. В этот час девочка ничем не отличалась от остальных ребят, была такая же озябшая и растрепанная. Ничто не предвещало того, что с ней произойдет через несколько часов — ровно в полдень.

— Излечи ее, Боже милостивый, — говорила Дигна, закрыв лицо передником: пусть никто не заметит, что она говорит сама с собой.

Утро обещало быть тихим, и Хильда предложила позавтракать на кухне, согреваемой лишь небольшой плитой, но муж напомнил, что ей следует беречься простуды: в детстве она страдала болезнью легких. По календарю еще была зима, но сияние рассветов и пение жаворонков говорили о приходе весны. Им следовало экономно расходовать топливо. Настали времена дороговизны, но, учитывая слабое здоровье жены, профессор Леаль настоял на том, чтобы был зажжен керосиновый нагреватель. И днем, и ночью жильцам приходилось согреваться, таская за собой этот видавший виды прибор из одной комнаты в другую.

Пока Хильда возилась с кастрюлями, профессор Леаль, уже в пальто и шарфе, но в домашних туфлях, вышел во двор, чтобы подсыпать в кормушки зерен и подлить в цветочные горшки воды.