Как невидимый ястреб, над телефонным проводом реяло знамя, а его солдаты вытянулись перед ним неподвижным строем и смотрели прямо перед собой; били барабаны, мужественные голоса выводили мелодию священного гимна — но слышал ее лишь он один. Его оторвала от дела одетая в полевую форму санитарка, немногословная и незаметная, какими бывают обычно подобного рода женщины; в руках у нее была салфетка — она вытерла вытекшую из его рта слюну, уже пропитавшую рубашку. Полковник хотел было представить ее к награде или повысить в звании, но сиделка предупредила его, что если он наделает в штаны, то получит по заднице: ей уже до чертиков надоело вычищать сухие какашки, — потом развернулась и ушла, оставив его в дураках наедине со своими намерениями. Интересно, о ком говорила эта дура? — задался вопросом Полковник и тут же заключил: вне всякого сомнения, речь шла о самой богатой вдове королевства В лагере только она ходила под себя: огнестрельное ранение уничтожило ее пищеварительную систему и навсегда приковало ее к инвалидной коляске, но это ни у кого не вызывало жалости. При всяком удобном случае у нее крали заколки и пояса: мир кишмя кишит жуликами и мошенниками!

— Воры! У меня украли тапочки! — закричала вдова.

— Помолчите, бабуля, а то соседи могут услышать, — велела сестра, выкатывая коляску на солнце.

Больная, однако, по-прежнему выкрикивала обвинения, пока совсем не выдохлась и не умолкла, чтобы не испустить дух. Но у нее хватило сил указать подагрическим пальцем на престарелого сатира, незаметно расстегнувшего ширинку, чтобы показать дамам свой жалкий пенис. Никто не обратил на это никакого внимания, за исключением одной тщедушной, одетой в траур дамы: она с определенной нежностью смотрела на этот сухой фиговый стебель. Дело в том, что она была влюблена в его владельца и оставляла дверь своей комнаты незапертой на ночь, чтобы толкнуть его на решительный шаг.