Рыбу мы варили в нашей комнате, где жили втроём: Кавав, я и Игорь Харькевич. В комнате была плита и большая консервная банка, приспособленная под кастрюлю.

В этот вечер в нашей комнате было особенно уютно. Горела керосиновая лампа с новым «стеклом» — стеклянная банка с аккуратно срезанным дном. Специалистом по производству таких «стёкол» у нас был Игорь. Вроде бы нетрудное дело: взять верёвочку, смочив в керосине, перевязать ею стеклянную банку и зажечь. Выждав немного, опустить в таз с холодной водой. Вот и всё. А хорошо эта операция получалась только у Игоря: его банка непременно распадалась на две части.

— Интуиция! — говорил Кавав, уважительно глядя на Игоря.

В тот вечер я был за повара и «колдовал» над нашей кастрюлей, когда послышался стук в дверь и в комнату вошли директор и незнакомая русская девочка.

— Здравствуйте, ребята! — громко поздоровалась она.

Ростом девочка была примерно с меня. Лицо тонкое, очень бледное. Огромные глаза, а над лбом светлые вьющиеся волосы. И вся такая тоненькая, что даже меховая куртка не скрывала её худобы.

"Интересно, в каком классе она будет учиться?" — подумал я.

— Любовь Ивановна — ваш новый завхоз и воспитатель! — объявил директор.

Вот она кто!

Любовь Ивановна улыбнулась и наклонила голову.

Директор с новым завхозом ушли. В комнате долго стояла тишина. За окном гулко ударяли взрывы — на припае трескался от мороза лёд.

— Любовь Ивановна! — раздельно и громко произнёс Кавав и, помолчав, добавил: — Вся прозрачная, как весенний ледок.

Перед началом занятий в интернат привезли оленье мясо. Туши прибыли издалека. Они были мёрзлые, звонкие. Любовь Ивановна распорядилась перенести их на чердак и там уложить.

Кавав ловко хватал оленью тушу за передние и задние ноги и вскидывал себе на шею. Сильный и ловкий, он легко взбегал по чердачной лестнице, покрикивал на нас и весело смотрел на Любовь Ивановну.