Лес так и дохнул на Ксению Дмитриевну вечным сумраком, жуткой глубиной, безжизненным покоем так и заговорил ее раскрывшейся душе о бесконечности времен, о безграничности пространств, о возможности жизни иной…

И ей не хотелось ни слушать очкастую Марью Степанов ну, ни самой говорить.

Хотелось только сидеть, смотреть на лес и молчать, отдыхать больной душой, погружаться всем своим существом в космическую материю, отдать себя во власть силам природы, единственно мудрым, раствориться в них без остатка.

Вот где лечить свое безумствующее сердце!

Вот у кого спрашивать от сумасшедшей любви совета!

– Ну, как же вы устроились в Москве? – спрашивала Марья Степановна. – Где служите? Много ли получаете? Хорошая ли у вас квартира или пока только одна комната?

– Устроилась я плохо… – делала мучительные усилия над собой, чтобы отвечать, Ксения Дмитриевна. – Вернее – никак не устроилась… Нигде не служу… Никак не могу найти комнату… Витаю в воздухе… может быть, вы, Марья Степановна, поможете мне куда-нибудь поступить, на самое ничтожное жалованье, и расспросите у ваших знакомых, не найдется ли у них для меня какой-нибудь конурки, хотя бы темной?

Лицо Марьи Степановны, когда она выслушивала эти слова, вытягивалось, вытягивалось, вытягивалось.

– Как?! – не верила она своим ушам. – Вы еще нигде не служите? Вы до сих пор не могли отыскать себе комнату? Но вы ведь уже давно в Москве?

90

Ксения Дмитриевна повела темными бровями:

– Что же из того, что давно.

Марья Степановна продолжала испуганно разглядывать Ксению Дмитриевну. Уж не рассчитывает ли она, чего доброго, поселиться у них на даче? С вещами она прибыла к ним со станции или без вещей?

– Да, – спохватилась она с притворным участием. – А где же вы оставили вашу кошелочку? Вы, кажется, приехали к нам с кошелочкой?