У Ксении Дмитриевны в руках был купленный на Трубном рынке фунт кислой капусты в протекающем кулечке. И, чтобы не испачкать капустным рассолом пальто, она сперва перекладывала кулечек в руках с боку на бок, потом положила его на доску скамейки рядом с собой.

Гаша точно таким же образом нервно вертела в руках свою покупку, небольшой, туго упакованный в белую бумагу сверток. Во время разговора она незаметно разрывала бумажную обертку, и из образовавшейся в белой бумаге дырочки вдруг весело глянула на Ксению Дмитриевну, как кусочек неба, голубая атласная материя.

– А как вы изменились, Ксения Дмитриевна, как побледнели, исхудали! – с сочувствием говорила Гаша и без стеснения всматривалась в лицо своей собеседницы.

– А вы, Гаша, так пополнели, раздобрели, что вас трудно узнать, – окинула взглядом Ксения Дмитриевна фигуру Гаши.

– Конечно, – тише и с сокрушением продолжала Гаша. – Я понимаю, вам при советской власти плохо…

– Ничего подобного! – горячо возразила Ксения Дмитриевна, и в ее темных глазах зажглись мучительные огоньки. – Я бы и при советской власти чувствовала себя хорошо, если бы не любовь к подлецу! Меня любовь к подлецу губит! А против советской власти я не имею ничего. Ведь я никогда не была монархисткой и сейчас со многими нововведениями коммунистов вполне согласна.

– Какая любовь? К какому подлецу? – испуганно округ лила зеленые глаза Гаша.

– Разве вы не помните моего мужа?

– Геннадия Павловича? Молодого барина? Как не по мнить! Тоже хороший был человек, обходительный…

– А оказался подлецом! – вставила Ксения Дмитриевна и изобразила на лице гримасу отчаяния: – Пять лет притворялся, на шестом году прорвался!