Во всем этом трафаретном рассказе меня интересовало лишь одно: бутылка уже почти пуста, а Сергей дошел еще лишь до середины – до рождения сына Никиты. Как же он дальше будет повествовать-то? Однако эта проблема была решена элементарно – экологично положив в сумку бутылку, похудевшую на все пятьсот граммов, он достал новую. На сей раз это была плоская четвертинка коньяка «Кутузов». «Ну что же, – подумал я, – Кутузов так Кутузов. Вперед, в атаку, не подкачай, братцы, за Веру и Отечество!»

Короче, восемь лет Ирины уже нет. И Сергей часто сюда приходит, чтобы посидеть, повспоминать, пообщаться с женой.

Что же, такое часто бывает, подумал я. Неоднократно замечал на кладбище, как люди сидят рядышком с памятником и, глядя на него, что-то негромко говорят. Общаются.

– Она именно здесь, на этом самом месте, погибла? – спросил я как можно деликатней. Потому что вопрос был весьма болезненный. Хоть и восемь лет уж минуло.

– Нет, – ответил Сергей, – авиакатастрофа. Над Персидским заливом. Так что похоронить не удалось.

Я был изумлен.

– Да, но почему же вы сюда приходите? – спросил я, не думая уже ни о какой деликатности. – Видимо, с этим местом связан какой-то ваш общий особо счастливый момент?

– Нет, не угадали, – сказал Сергей, закуривая «Парламент». – До того, ну, вы понимаете, ни я, ни она здесь ни разу не были.

У меня отвисла челюсть, и ее было впору подвязывать.

Сергей перешел к изложению совершенно невероятных событий, которые перевернули его материалистическую жизненную позицию с ног на голову.

Примерно через полгода после трагедии Сергей проснулся как-то утром с четким планом в голове, который хоть и показался ему совершенно безумным, но все же требовал – где-то там глубоко внутри, гораздо глубже, чем гнездится человеческая жизнь, данная нам в ощущениях, – немедленного и неукоснительного исполнения. Наскоро позавтракал, завернул бутербродов в дорогу, налил в термос чая и поехал на Ярославский вокзал, купив по пути компас.