Очень скоро я услышал, что идут приготовления к свадьбе. Она должна была уехать из наших краев, ее муж жил в каком-то нефтяном городке на юге. Сколько я ни старался повидать ее до отъезда, ничего не вышло, ведь этого не хотел никто, кроме меня, даже, кажется, она сама.

Я мучился, пытался оживить чистые мечты уже уходящего детства, но… Я понял: пора бежать от знакомых мест, от усаженной деревьями дороги к школе, от их дома под аркой, и от кинотеатра, и даже от той комнатушки, где по-прежнему висели холщовые занавески – немые наперсницы детских лет – и желтел дощатый потолок, вобравший в себя миры моих ночных раздумий.

Я вернулся в Тегеран еще до окончания летних каникул.

Обычно в поездке степной пейзаж, земля, колючки, полны миражей и горы отпускали мысль на свободу, будто плавно отворялась дверца – и приходили воспоминания, возникали планы, неясное приобретало определенность. А в этот раз определилось только одно – надо выбросить ее из головы. И возник только один план – начать жить, не думая о ней, потому что воспоминания о ней мучительны. Поездка не была беззаботной, скорее, проникнута одной-единственной заботой.

В конце лета в Тегеране жилось неплохо. Днем я убегал в горы, бродил вдоль укрытой деревьями речки по безлюдным ущельям Паскале, а то слонялся по городу или от нечего делать сидел в уютном уголке кафе «Фирдоуси». По вечерам можно было гулять в толпе посреди улицы, или устроиться в тени у ручья на Пехлеви, охлаждая в воде, прежде чем поднести ко рту, крупные грозди винограда, или блаженствовать в саду чайханы, глазея по сторонам. Но больше всего мне нравилось стоять у прилавка бакалейщика и наблюдать, как со дна стакана с пивом поднимаются мелкие золотые пузырьки, а потом, отхлебнув пива, жевать ломкую соленую мякоть огурца и терпкие маслины и беседовать с бакалейщиком, у которого были золотые зубы и маленькие усики. Жена бакалейщика была беременна. Жилые комнаты располагались на втором этаже, над лавкой, и вечерами, перед закрытием, жене становилось нестерпимо скучно, и она спускалась вниз, к мужу. Покладистый Хамазасп отпускал нам в кредит. Иногда он смеялся, и золотые зубы сияли под маленькими усиками. Прощаясь, он говорил: «Ну, с Богом».