– Что делать? – повторила она и взглянула на меня.

– Я не знаю. Если б я только знал, что ты здесь. Ты не представляешь. Ради Бога, так нельзя. Как, в конце концов…

– Никак.

На этот раз она не попросила меня не входить и сама не отступила назад. Но стать на шаг ближе – что толку?

– Не понимаю. Ничего не понимаю. Что же, я уйду. Она молчала. Я все не уходил. И, не выдержав, заговорил:

– Ладно. Значит, напрасно я мечтал. Напрасно надеялся.

Она посмотрела мне в глаза. Я остановился, не в силах продолжать. Опустил глаза.

– Вот так. Не на что было надеяться. Она молчала.

– Ну ладно. А почему ты приехала?

– Я проездом в Ахваз. До Ахваза поеду поездом, потом еще на машине.

Я оглядел ее с головы до ног. Ее лицо дрогнуло. Горько и ласково улыбнувшись, она сказала:

– Все тебе привет передают. Я заходила к твоим попрощаться. Померанцы уже выросли. Я ведь у вас несколько лет не была. Как все изменилось.

– Да, многое изменилось.

– Твою комнату теперь отдали Зухре и Зарин. У меня невольно вырвалось:

– Все изменилось, кроме…

Что толку было договаривать, только зря расстраивать ее. Она промолчала.

– Ну, я пошел. Лучше бы и не приходил. Она ничего не сказала.

– Так когда ты едешь? Она не ответила.

– А мне что делать? Она взглянула на меня.

– Мне уйти? Молчание.

– Я еще увижу тебя?

– Зачем?

– Пока ты в Тегеране, давай встретимся. Пожалуйста.

– Зачем?

– Ты же сказала, что собираешься в Ахваз. Она молча подняла на меня глаза.

– Ну пожалуйста, не надо.

– Ты права.

– Сегодня, в пять вечера, на этом же перекрестке. – И она ушла.

Я вернулся домой и уже днем, пообедав, вспомнил, что ни один из нас и словом не обмолвился о пальто.

Встретившись на перекрестке Пехлеви, мы шли вдоль осыпающихся платанов, пока дома не остались позади.