Затаив дыхание, мы слушаем старого полковника. Конечно, мы участвовали в бою за город Дно, но у каждого была тогда своя конкретная цель. Я, например, находился в двух километрах от города, на опушке леса, и вел минометный огонь из крупноствольных минометов по команде командира батареи. Сам я не видел даже, как ложились мины. Знал одно: коль мы ведем огонь, значит, еще не взяли. О том же, что происходило в штабе дивизии, никто из нас не догадывался. Правда прорвалась к нам сквозь десятилетия.

- Чем же кончилось? - не выдержал кто-то. - Ведь, кажется, мы взяли к вечеру, Степан Степанович?

Старый полковник обвел присутствующих строгим взглядом.

- Удивляюсь я нынешним молодым: как это они не боятся докладывать? Недавно включили меня в комиссию по приемке городского кафе. Там еще крыши не начинали, а начальник в голос кричит по телефону: "Объект готов к сдаче, можете присылать корреспондентов!" Лихой народ. Я после спрашиваю его: "Как это ты не боишься? А если управляющий сам приедет и увидит?" Смеется: "Куда он денется! Да он глаза нарочно закроет. Сегодня же тридцатое сентября, конец квартала. Мы план закрываем". Ничего не боится. Полная вседозволенность. Откуда она взялась? Мы на войне так не делали... В половине второго ночи, - заключил Шульгин, - мы очистили город от захватчиков, и тогда я сам доложил командующему: "Город Дно взят!"

- А он?

- Он ответил: "Праздник кончился".

Я слушал рассказ о том, как наша дивизия сделалась Дновской, и вспомнилась мне иная военная история, принадлежащая иному времени.

1941 год. Западный фронт. Наши части отступают, чтобы не попасть в окружение.

Мост через реку Присоха. Осталась единственная переправа в радиусе пятидесяти километров. На посту сплошной поток: военные машины, фуры, телеги остатки пехотных частей, женщины с детьми, повозка с ранеными, мычащие коровы, машина со станками.