Для Мадж, конечно, это великое дело, тут и говорить нечего. И я ее по этому поводу никогда не подначиваю, знаю, какую важную роль амфибийность сыграла для ее личности. Ведь если сказать всю правду, чистую, неприкрытую правду, так старое тело Мадж вряд ли кого могло привести в восторг, оно просто никуда не годилось, а бедняжке, естественно, приходилось повсюду таскать его за собой — ясно, что в старые времена она часто из-за этого расстраивалась.
Но я-то ее все равно любил.
Ну так вот, после того как мы научились переходить в амфибийное состояние, мы построили хранилища и поместили в них освободившиеся тела. И тут, когда хранилища открылись для желающих, Мадж совершенно ошалела. Она сразу же влезла в тело платиновой блондинки, сданное какой-то умопомрачительной красавицей, и я уж думал, что Мадж из него не вытащишь ни за какие коврижки.
Мне же, как и большинству мужчин, в общем-то, наплевать, какое у меня тело. В хранилище ведь были оставлены только крепкие, здоровые, красивые тела, так что одно или другое — разницы никакой. Иногда, когда в память о старых временах мы с Мадж берем тела вместе, я разрешаю выбирать ей тело и для меня, чтобы мы выглядели подходящей парой. Милая Мадж, она всегда выбирает мне тело высокого блондина; Мое старое тело, которое Мадж, по ее заверениям, любила почти треть столетия, имело черноволосую голову, средний рост, а в последние годы и животик. Я все-таки человек, и мне, честно скажу, было неприятно, когда мое тело отказались поместить в хранилище, а взяли и выкинули. Тело было ничего: уютное и вполне приличное. Не скажу, что первый класс, но вполне надежное.
Но самая неприятная история у меня с телом произошла тогда, когда я дал себя одурачить и согласился взять тело, принадлежащее доктору Эллису Коннигсвассеру. Это тело — собственность Общества амфибий-пионеров, и вынимают его только раз в год, когда в день годовщины открытия Коннигсвассера организуется большой парад Пионеров. Я должен гордиться, говорили все, что мне выпала честь войти в тело Коннигсвассера и возглавить парад. Я им поверил, словно последний идиот.