Русский рабочий не читает газет и не имеет своего клуба, однако ему все известно. На берегу Невы, в Петербурге, существует тюрьма. Говорят, что теперь подобные вещи уже упразднены, но, по крайней мере, еще недавно внутри этой крепости, ниже уровня льда, была маленькая келья, и заключенные, которых помещали туда, дня через два после своего помещения пропадали бесследно, их участь делалась известной разве только рыбам в Балтийском море. О подобных вещах идет слух среди народа, о них толкуют извозчики, греясь вокруг костров, полевые рабочие, отправляясь и возвращаясь с работы в серые сумерки, фабричные рабочие, перешептывания которых замирают в грохоте станков.

Несколько лет тому назад, будучи в Брюсселе, я разыскивал себе помещение. Меня послали в одну маленькую улицу, выходящую из проспекта Луизы. Указанный домик был бедно омеблирован, но полон картин. Большие и маленькие, они покрывали стены каждой комнаты.

— Эти картины, — сказала мне хозяйка, старая угрюмая женщина, — я не могу оставить вам, я возьму их с собою в Лондон. Картины эти — работа моего мужа. Он устраивает выставку их.

Лицо, пославшее меня в этот дом, сказало мне, что эта женщина — вдова, добывающая себе пропитание в течение десяти лет в качестве содержательницы гостиницы.

— Значит, вы вышли второй раз замуж? — спросил я ее.

Женщина улыбнулась.

— Ничего подобного. Я вышла замуж восемнадцать лет тому назад в России. Через несколько дней после нашей свадьбы мой муж был сослан в Сибирь, и с тех пор я не видала его ни разу.

— Я бы, конечно, последовала за ним, — прибавила она, — если бы каждый год у нас не зарождалась надежда, что его освободят.