Он отхлебывал из стакана чай и поглядывал на мое удивленное лицо. На мгновенье мне даже показалось, что он вот-вот улыбнется, но спросить, что все это значит, я все-таки не решился.

Пришла тетя. Она тоже поразилась, увидев, что мы пьем чай с лимоном, и тоже ничего не спросила. Налила в миску приготовленный с вечера катык, поднялась на айван*, поставила греть воду и, взяв коптилку, направилась к хлеву - доить.

______________ * Айван - длинная терраса вдоль фасада.

- Медина! - окликнул ее отец. Я вздрогнул от этого неожиданного громкого окрика. - Не ходи. Корову я продал. Завтра ухожу.

Тень тети Медины дрогнула на виноградных лозах и замерла. Потом тетя сбежала по лесенке и пошла к нам. Она всегда ходила не спеша, вялой, медлительной походкой человека, который потерял что-то очень нужное и давно уже отчаялся найти, - сейчас она приближалась быстро, стремительно. Остановилась, словно налетев на стену, и села. Я никогда не видел тетю Медину сидящей, и вот она сидит, скрестив на груди руки, и не отрывает глаз от кусочка лимона, плавающего в отцовском стакане.

- Я там собрал кое-что. Утром пусть Мукуш заберет.

Тетя кивнула. Помолчали.

- За корову Бешир тебе отдаст триста рублей.

Тетя молча взглянула на отца. Помолчали.

- Слава богу, Садык не грудной. Вырастет как-нибудь...

Тетя обняла меня и прижала к груди. Помолчали.

- Задаром кормить не придется. Четыре мешка пшеницы оставляю парню.

Тетя бросила на отца осуждающий взгляд.

Помолчали.

...Отец говорил, тетя слушала. И ночь слушала то, что он говорил, и деревья слушали, молча склонив верхушки. А когда отец замолчал, звезды начали перешептываться с вершинами, и в шепоте их было сегодня что-то особенно зловещее.