— Нет никаких семи святых девственниц, — сказал он, стиснув красивые белоснежные зубы. — Есть сотни святых девственниц. Или сорок две, или девять, или вообще ни одной. Но не семь. Семь — магическое число, пережиток язычества...

— Нет, семь, — упорствовал Альберт. — Сейчас докажу.

Он вытащил из-под стула распухший портфель и начал рыться в нем.

Энди встал.

— Я смываюсь, — объявил он. — С меня хватит. Пока, ребята.

— И я, — сказала Дейна. — Сегодня у меня нет настроения рассуждать о девственности. Вернемся в библиотеку, Хосе?

Один за другим все повставали с мест и, собирая вещи, решали, кто куда пойдет. А Альберт продолжил говорить. Джин знала, что он потащится с ними и не умолкнет до самого Института. Прижав портфель к пухлой груди, он стал подниматься со стула.

Жаклин обернулась.

— Вы с нами не пойдете, — заявила она голосом, который так подействовал на Джузеппе. — Сегодня я больше не хочу с вами разговаривать. Оставайтесь здесь. Поговорим в другой раз. До свидания.

Положив руку на плечо Альберта, она заставила его снова сесть на стул. И пока все уходили, он так и сидел с открытым ртом.

Джин шла рядом с Жаклин. Через некоторое время она вдруг услышала, что кто-то тихо напевает. Она не сразу поняла, что поет благовоспитанная, исполненная достоинства особа, идущая с ней рядом. Она мурлыкала песенку, столь любимую молодыми радикалами: «Времена меняются».

— "А бой разгорался..." — напевала Жаклин, но, поймав удивленный взгляд Джин, осеклась и учтиво осведомилась: — Я вас смущаю?

— Чего мне смущаться?

— А моя дочь всегда стеснялась. С двенадцати до семнадцати лет она никогда не ходила рядом со мной на людях.

— Но ведь вы не все время поете, правда? — спросила Джин, которой очень хотелось поверить, что это так.

— Нет, но дочь никогда не знала, когда меня прорвет. Хуже всего было на Рождество. Обожаю рождественские гимны.