В суровой сосредоточенности она работала в книгохранилище, отвергая заманчивые предложения друзей. Поскольку институтская библиотека была одним из немногих мест в Риме, где придерживались американского распорядка дня, она начинала занятия с раннего утра и работала до восьми вечера. Именно в этот час ровно через неделю приступ усердия внезапно прошел, и она поймала себя на том, что слепо щурится над страницей, испещренной словами, которые выглядели столь же бессмысленно, как иероглифы. Из желудка, как из пещеры, доносилось жалобное глухое урчание, а голова, казалось, на несколько дюймов отделилась от тела и плавает в воздухе.

Джин собрала бумаги в небрежную пачку и вышла из своей клетушки. Она умирала от голода, но мечтала не только о еде; ей хотелось компании, хотелось посмеяться, поболтать с друзьями, выпить бокал вина, съесть огромную тарелку спагетти по-болонски, проспать двенадцать часов без просыпу и принять ванну. Порядок всех этих вроде бы разумных желаний мог быть и изменен. Ясно, что ни одно из них нельзя было осуществить немедленно. Ближайшая траттория находилась в полумиле от Института, а все ее только что надоедавшие друзья, похоже, куда-то исчезли.

Когда Джин приблизилась к лестнице, дверь одной из клетушек открылась. Джин остановилась. Холл был смутно освещен, но она сразу узнала аккуратную шапку бронзовых волос и объемистую бесформенную сумку. Казалось, за последнее время сумка прибавила в весе и стала еще больше, так что заинтригованная Джин задумалась, какие еще неожиданные предметы в ней появились.

— Добрый вечер, — сказала Жаклин Кирби. — Вы похожи на непропеченный бисквит. Как вы?

— Прекрасно. — Вырвавшееся слово прозвучало хрипло и неубедительно, и Джин откашлялась. — Просто хочу есть. Я ведь проработала... Кстати, какой сегодня день?

— Пятница. Я знаю, что вы заработались; я наблюдала за вами. — В голосе Жаклин звучала скорее зависть, чем сострадание. — В вашем возрасте я тоже могла так работать. А теперь это, как и многое другое, мне недоступно... Поедете домой? Или прямо к Энди?