Аркадий смутился невольно, как человек, чувствующий тонко, и невольно сгримасничал, подняв брови, уже и тогда немного косматые, и улыбнулся. "Привет!" - сказал он, как фокусник, готовый вынуть из кармана яблоко красивое, или - прямо из воздуха - оживить красивую косыночку и вручить, отдать. Но никаких таких фокусов Аркадий показать не мог. А маленькая Тата будто поняла вмиг это его смущение красотой ее и посмотрела серьезно и ободрительно, и улыбнулась, будто благодарила властительно и милостиво, и ответила звонким и нежным голоском девочки: "Привет!".
После Аркадий видывал Тату много раз. И всегда отчего-то мельком, всегда мгновениями, будто на лету, в полете, как ласточку. И ему казалось, будто она окидывает его, овевает этим своим мгновенным, душистым (да, так!) взором благодарным. Ему казалось, она благодарит его за то, что он понимает, чувствует, что это такое - она - Тата Колисниченко. Раз от разу их мгновенных столкновений - встреч случайных она росла. И более всего она запомнилась ему отчего-то в сочетании с быстрой живой плескучей водой. Вот она - короткое сиреневое платьице - лет десяти девочка - пьет воду, склонившись к серебряному мощному брызгу струи из уличной колонки. Протягивает под струю - поочередно маленькие, тонко слепленные, тонко очерченные босые ноги, тонкие ноги девочки.