Но уехавшие в эвакуацию вернулись. Впрочем, меня перестал мучить этот самый еврейский вопрос, то есть это, вроде бы, и мой вопрос, но перестал меня мучить после моего знакомства с известным Володей N., говорившим горячо о "двух путях Израиля" в отношении палестинских арабов - или "расстрелять их всех поголовно", или - "депортировать". В сущности, я благодарна Володе, потому что после его рассуждений я стала очень спокойно относиться, например, к деятельности Анны Георгиевны, Татиной мамы, в период оккупации указанного украинского города. То есть Володя этак одним махом отнял у меня право осуждать кого бы то ни было, лишил меня возможности рефлексировать девственно с позиции жертвы. И еще задолго до моего знакомства с Володей Тата, я помню, говорила мне запальчиво, утверждала, что ее мама Яся - героиня, и нечего подходить к ней "с этими гребаными советскими мерками". Я помню, тогда еще не вошло в обычай говорить: "совок", "совковый"... И Тата говорила, что ее мама не обязана была хранить верность "этой деспотии, этой империи", и не знал никто, не предполагал, что евреев потом расстреляют, а думали, что просто депортируют...

- А депортировать - хорошо? - спросила я без иронии.

Разговор летел, как самолет с террористами на борту, в салоне.

- Плохо! - отвечала Тата с болезненностью в темных карих глазах. И сделала движение кистью, будто отмахивалась от чего-то такого, что видела только она; странно такое женственное движение красивой, тонкой и четкой кистью правой руки. И: - Никто не прав, - сказала Тата...

Нет, она сказала так, чуть с придыханием легким:

- А (плюс легкое "х" дыхательное), никто не прав!..

И позднее Володины слова доказали сущностную правильность этих Татиных слов...

Помню как-то так - фрагментами - обрывками - тот мучительный разговор. Единственный наш - Таты и мой - мучительный разговор. Помню, как она еще говорила, что - "Ты думаешь, мне эта гребаная Москва нужна?".