Я различаю пламенные крики насекомых, пыльные полёты перелётных птиц и уверенные прыжки диких зверей. Я распродал преступления и слезы, лишённые запаха, я с гордостью брал взятки, и жажду ещё. Никто не может рассказать мне о новом сокровище. Бриллианты Индии, самородки Калифорнии больше не интересуют меня, я перевидал на своём веку слишком много идиотов. Пустыни кажутся мне слишком вычурными, теперь я избегаю оазисов. Царство надушенных холмов доступно для любого кошелька, я превосходно знаю эти пляжи, лишённые тропической растительности».

Он встал и зашагал по набережной. Он входит в самое освещённое кафе, в его пальцах догорает сигарета. Бывший судовладелец пьёт маленькими глотками. А там его сын, он рассказывает, как жил в последние месяцы. Из-за искусственных кустов его подстерегают глаза мальчишек. Лихорадочная тоска.

В бакалейной лавке по соседству полно народу. Поздороваемся на ходу с их одинаковыми улыбками. Банка наилучших омаров для них – ничто, химические вина не пьянят их. Расчёт дополнительной корреспонденции и встречи многотиражных публикаций – величественный шарм городов. Известно, что в отдельных знаменитых переулках животные без имени спят без тревог.

Полицейский VI округа замечает мужчину, который выходит из кафе и пускается наутёк. Из его кармана выпала записная книжка, а сам он уже скрылся из виду. При свете высокого фонаря можно прочитать несколько строк, написанных карандашом:

Только смертных устрашает красный цвет сумерек. Я выбираю жестокость.

Анатомические мануфактуры и дешёвые квартиры разрушат самые высокие города.

Я наблюдал через стёкла иллюминаторов всё те же лица: то были сбежавшие волны.

В моей груди нежный вихрь лихорадки; это похоже на шум далёких городов около одиннадцати часов ночи.

Мужчина бежит, едва переводя дух. Он останавливается только на площади. Он герой великих экспедиций, ему чуждо всякое благоразумие.