Феликс вздохнул, проглотил вставший в горле ком, помолчал, но потом все же продолжил:

– Сперва у нас еще сохранялся кое-какой достаток – из раннего детства я помню большую светлую квартиру, собственный выезд, прислугу в доме... Потом отец окончательно разорился, вынужден был служить. Ничего лучшего, как место акцизного чиновника в Одессе, для него не нашлось, и то ему подали эту должность как милостыню, Христа ради. Мы поселились в каких-то тесных комнатушках под крышей во внутреннем дворе запущенного, полного самой разношерстной публики дома. Помню, соседи над нами подсмеивались и кричали: «Ах, ваше сиятельство! Как ваши обстоятельства?» В Одессе я пошел в гимназию и привык стыдиться того, что я князь. Даже сын мелкого лавочника, торгующего на Привозе, приходил на занятия в новой, красивой форме, звенел серебром в кармане и ел на переменах восхитительные, ароматные бутерброды с окороком или румяные пироги, а я?

Феликс снова горько вздохнул.

– Знаешь, Митя, путь в гимназию для меня был, как на Голгофу, – по Дерибасовской с ее сверкающими витринами, богатыми, нарядными, являющими совершенно недоступную нам роскошь... Потом отец умер, матушка осталась без всяких средств, за исключением маленькой чиновничьей пенсии, которую выхлопотали для нее добрые люди. Она пыталась давать уроки французского и игры на фортепьяно, но не слишком преуспела – в Одессе всегда было много настоящих музыкантов и французов, составлявших ей конкуренцию. Я тоже решил помочь ей и взялся подтягивать к экзамену по геометрии сына одного мясника.