– Не правда ли, – обратился он к американской миссис, которая всегда все знала лучше других, – вчера нас встретили гостеприимней, чем мы ожидали?

Миссис сразу пошла большими кругами.

– Все дело в том, – заявила она, – что смысл всякого гостеприимства не что иное, как желание парализовать в чужом враждебное себе. Коммунисты никогда не станут друзьями истинных пацифистов.

– В одном мы сходимся, что война – зло, – помедлив, заметил Франсуа.

– Да, но разве зло может быть справедливым или несправедливым, как они это считают?

– Мадам, они никогда не начинали первыми, а защищать свой дом, каждый скажет, – это справедливо… Тут проповедь не всегда…

– Странно, мосье Дьедокье, уж не считаете ли вы, что русские вовсе не нуждаются в нашем слове? – с легким раздражением сказала миссис, запрыгав на одной ноге – она пыталась вытряхнуть из туфли камешек, но потеряла равновесие, и Франсуа поддержал ее за локоть.

– Благодарю вас… Наше слово нужнее всего там…

– Где ему меньше всего верят… – сорвалось у Франсуа.

– Ах, вот оно что! – Миссис гордо вскинула голову в перышках.

– Давайте лучше споем их песню, – снова предложил бельгиец, покосившись на каноника.

Бельгиец был молод, силен. Вероятно, по этой причине казался беспечным и легкомысленным, к нему относились с улыбкой, но охотно откликались на его веселые затеи. Однако сейчас почему-то все промолчали.

А песня все же возникла. Она приплыла со стороны вместе с глухим рокотом трехтонки, поднявшись над ней на высоких девичьих голосах.

Пешеходы оживились, повернули плакаты в сторону накренившейся на обочине машины. Колонну обдало волной горькой пыли и запахом яблок. В кузове на ящиках сидели повязанные белыми платочками девушки и пели. Бельгиец помахал им рукой.