— Спустя некоторое время мне понадобилось навестить родственницу, которая жила ниже по течению реки. Там родился мой первенец втайне от моих родителей, и Джордж оставил его на попечении одной бедной женщины, потерявшей свое дитя. Ведь мы все еще боялись открыться моим родителям. затем наступила расплата за нарушение пятой заповеди.

— Как так, Майлз? — удивился Мозес. — Разве заповеди запрещают замужней женщине иметь сына?

— Конечно нет, мой друг, нарушает заповеди тот, кто не чтит родителей своих. Эта добрая женщина имеет в виду то, что она вышла замуж против воли отца и матери.

— Да, сэр, именно так, и я дорого заплатила за свое ослушание. Через несколько недель я вернулась домой и вскоре узнала о смерти моего первенца. Я горевала о нем столь сильно, что родителям не стоило труда выведать у меня мою тайну, и, когда они узнали о младенце, голос сердца зазвучал так властно в душах их, что они все простили нам, приняли Джорджа в свой дом и с тех пор всегда обращались с ним как с сыном. Но увы! Было уже слишком поздно. Случись это хоть на несколько недель раньше, мой ненаглядный малыш был бы со мною.

— Этого нам не дано знать. Мы все отходим в горний мир, когда приходит наш час.

— Его час не пробил. Эта несчастная, которой Джордж доверил ребенка, подкинула его чужим людям, чтобы избавиться от хлопот и чтобы, не трудясь, заполучить двадцать долларов.

— Постойте, — вмешался я. — Ради всего святого, моя любезная госпожа, скажите, в каком году это было?

Марбл удивленно посмотрел на меня, хотя он, очевидно, смутно догадывался, зачем я задал этот вопрос.

— Это было в июне тысяча семьсот… года. Тридцать бесконечно долгих лет я считала моего ребенка умершим, но совесть заговорила в этой несчастной. Она не смогла унести тайну с собой в могилу и послала за мной, чтобы рассказать мне горькую правду.

— Которая состояла в том, что она оставила ребенка в корзине на надгробной плите, что на дворе у мраморщика в городе — на дворе человека по имени Дерфи! — выпалил я.