— Нет никакого ада. Мы просто умираем, и все.

— Зачем же тогда мы рождаемся: пожить несколько десятков лет и умереть?

— Не знаю зачем. Комары и мухи тоже рождаются — по-твоему, и они попадают на небеса?

— Они не созданы по образу и подобию Божьему.

Он смолчал. Я решил, что срезал его.

— Я как-то прочел, — сказал он потом, — что люди не любят Бога, просто очень боятся ада.

— Неправда.

— Ты хочешь сказать, что не боишься ада?

— Боюсь, ну и что? Когда мне страшно, я бегу к маме с папой, так? По-твоему выходит, я их не люблю?

— Это совсем другое дело. Ты бы пошел к ним, даже если б действительно их не любил, но знал бы, что онив тебе души не чают.

Он обернулся ко мне, лицо больше не блестело потом, оно пошло красными пятнами. Он выглядел испуганным.

— Хочешь слазить со мной на Козырек? Я тебе кое-что покажу.

Мы вышли за ворота сада, на дорогу. Он не говорил, что хочет показать, я не приставал. Мы молча шли по вымершим послеобеденным улицам, по правой стороне в тени деревьев и кустов. Было около шести вечера, во всяком случае, кузня Стригальщика была на замке, а он никогда не уходил домой раньше шести. Я помню, что мы срезали путь и пошли через пустырь за кузней, а потом вскарабкались по крутому обрыву до выступа на скале, такого узкого, что едва можно было идти гуськом. Так мы добрались до плато в два-три метра шириной, отсюда открывался вид на море и маяк. Под нами, восемью-десятью метрами ниже, серел цементный квадрат возле молельного дома. Карл остановился и откинул челку со лба. С него опять лил пот. Он постоял, впившись глазами в пепелище. Я начал терять терпение. Я притащился с ним сюда из милосердия, но сколько можно, пусть уже скажет, что от меня требуется.

— Думаешь, Бог мог не допустить пожара? — спросил он.

— Мог.

Карл стоял на середине плато, в метре с небольшим от края.