Мы коротко поведали ему о себе, о том, в каких отношениях состояли с покойным, почему именно у него отмечали святой для сердца каждого русского человека праздник.

— Бюро расследований, говорите? — с недобрым смешком уставился он на меня. — Семейных? Ну вы, блин, даете. Так что с девками, я не понял?

— Да я сама пока ничего не поняла. Он заплатил нам аванс и пригласил сюда, деталей рассказать так и не успел. Что-то по поводу девочек, падчериц. Не знаю точно, не могу сказать.

— Ну-ну… не можешь, говоришь? А придется, придется сказать. — Он с воодушевлением потер руки. По моей спине забегали мурашки, таким зловещим показался этот его жест.

“Сейчас он нас арестует”, — подумала я и чуть не заплакала. Не то чтобы я боялась правосудия. Но провести новогоднюю ночь в КПЗ было бы уже слишком.

Но Лемехов не стал нас арестовывать. Тщательно записав все наши данные, телефоны и адреса, он сухо распрощался.

Лешка с полной безнадегой на лице в очередной раз набирал номер такси, когда быстрой тенью к нам скользнула Ангелина. Она легко коснулась моей все еще дрожащей руки:

— Нет, нет, не уходите. Я знаю, зачем вы здесь. Фредди был у вас? Конечно, он говорил. Прошу вас!

Мягко, но настойчиво она увлекла нас на второй этаж, где в зарослях зимнего сада мы оказались полностью скрыты от посторонних глаз. Пахло влажной землей, прелыми листьями, тоска вдруг взяла за горло так, что дышать стало трудно. Появилось совершенно отчетливое ощущение, что я ввязываюсь в гнусную историю. Прав Лешка, от всего этого смердит за версту.

Ангелина, указав нам на низкую деревянную скамейку, присела напротив. Скрючившись в неудобных позах, мы внимали ее сбивчивому рассказу. Глаза женщины лихорадочно горели, руки не находили себе места. Она выглядела взволнованной. И это было… неуместно. Меньше пяти часов назад убит ее муж, а она суетится, словно перед ответственным свиданием. Следов горя на ее лице я не заметила. Да и в словах, которые потоком летели с ее губ, не было и намека на печаль или хотя бы сожаление.