На столе – хрустальный графин, благодаря которому Роман слывет эстетом, в нем мило звенят камешки, когда разливают водку. Другая посуда – вульгарные граненые стаканы, в простонародье «гранчаки» – в этом тоже усматривается эстетство. Закуска – в основном, бычки в томате. Иногда холодец (когда он появляется в гастрономе).

Спор идет вокруг процесса Синявского и Даниэля. Он как-то отодвинул все на задний план. Все трое им, конечно, сочувствуют, даже гордятся – не перевелась еще, значит, русская интеллигенция, – но Ашот все же обвиняет Синявского в двуличии.

– Если ты Абрам Терц, а я за Абрама Терца, то не будь Синявским, который пишет какие-то там статейки в советской энциклопедии. Или – или…

– А жить на что?

– На книжку о Пикассо. Написал же…

– Написал, а дальше? Кстати, там тоже полно советских словечек. Даже целые фразы.

– Тогда не будь Терцем.

– А он хочет им быть. И стал. Честь и слава ему за это!

– Нет, не за это. За то, что не отрекается.

– Постой, постой, не об этом ведь речь. Вопрос в том, можно ли быть одновременно…

– Можно!

– Нельзя!

– А я говорю – можно! И докажу тебе…

– Тише, – вступает третий, – давайте разберемся. Без темперамента, спокойненько.

Делается попытка разобраться без темперамента, спокойненько. Но длится это недолго. Проводя параллели и обращаясь к прошлому, спотыкаются на Бухарине.

– А вы знаете, что до ареста он был в Париже? И знал же, что его арестуют, и все же вернулся. Что это значит?

Это завелся Ашот, главный полемист. Сашка пренебрежительно машет рукой.

– Политика, политика… Я ею не интересуюсь. Провались она в тартарары…