Он не отвечал. Он смотрел на блестящую зеленую гладь реки, к которой они приближались.

Отсюда был виден старый крепостной вал, на том берегу. Аллея кончилась, они вышли на заросший травою луг, и госпожа фон Риннлинген сказала:

— Свернем направо, наше местечко там… Вот видите, оно не занято!

Скамья, на которую они опустились, стояла в нескольких шагах от конца аллеи. Здесь было теплее, чем под огромными деревьями. Кузнечики трещали в траве и остролистой осоке над водою. В лунном свете река была совсем светлой.

Некоторое время оба молча смотрели на воду. И вдруг рядом с ним вновь зазвучал голос, который он уже слышал неделю назад, этот тихий, задумчивый и нежный голос, так тронувший его.

— Вы давно страдаете этим недугом, господин Фридеман? — спросила она. — Или это у вас от рождения?

Он проглотил комок, подступивший к горлу. Потом ответил тихо и благонравно:

— Нет, сударыня, я был совсем маленький, меня уронили, и вот я такой…

— А сколько вам лет? — спросила она.

— Тридцать, сударыня.

— Тридцать, — отозвалась она. — И вы не были счастливы эти тридцать лет?

Господин Фридеман покачал головой, губы его дрогнули.

— Нет, — сказал он, — я лгал себе, я был самонадеян.

— Но, значит, вы считали себя счастливым?.

— Старался, — сказал он. И она ответила:

— Вы храбрый человек.

Протекла минута. Только кузнечики трещали в траве, да тихонько шелестели деревья в парке.

— Я тоже не очень-то счастлива, — сказала она, — особенно в такие летние ночи над рекой.

Он не отвечал, только усталым движением показал на тот берег, задумчиво покоившийся в темноте.

— Там я сидел тогда, — сказал он.

— Когда ушли от меня?

Он ограничился кивком.

И вдруг, весь трепеща, он порывисто сорвался с места, всхлипнул, издал горлом странный, страдальческий звук, вместе с тем говоривший об избавлении, и, весь сникнув, тихо опустился на землю к ее ногам.