Солдат встал.

— Сиди, сиди, — сказал капитан, но солдат, поёжившись, остался стоять. — Один?

— Один.

— А где рота?

— Тутока, — сказал солдат, указывая вдоль кустарника. — Вон до тое берёзы… Нас, товарищ капитан, двенадцать человек в роте.

— Где командир роты?

— Младший лейтенант? А он у тое берёзы и есть.

Вид у солдата был довольно не солдатский — шинель расстёгнута, каска забрызгана грязью. И в манере отвечать не чувствовалось ничего военного. Такому только в обозе и место, и на самой последней подводе. Если бы капитан встретил его где-нибудь на дороге или на плацу, он бы и остался о нем такого мнения. Но здесь был окоп, сделанный с умением, по всем правилам военного искусства. Видно, солдат основательно укрепился и решил стоять насмерть.

— Молчит немец-то, а? — спросил капитан, хотя спрашивать об этом не было никакой необходимости; ни наши, ни немцы не стреляли.

— Молчит.

— Готовится?.. Как думаешь?

— Пущай готовится…

— А не слыхать шума моторов?

— Танков, что ли?

— Да.

— Бывае гудят, бывае и нет. Как когда.

— Ну, сегодня, например, вчера ночью гудели или нет?

— Вон в том леску так на зорьке шумели.

— А не боишься танков, если пойдут?

— Чего бояться? — солдат посмотрел в сторону противотанковой щели.

Капитан тоже повернул голову — там вдоль стенки рядком стояли четыре противотанковые гранаты.

— Закуривайте, товарищ капитан, — предложил солдат, протягивая кисет. — Табачок свежий, вчерась старшина принёс… — он говорил так, будто речь шла о чем-то съестном, что только что из печки гораздо вкуснее, чем зачерствелое.

— Давай попробуем.

Кисет был новый, и это сразу бросилось в глаза капитану. Он развернул его и увидел вышитую шёлковыми нитками надпись: «Лучшему бойцу. Пионеры школы № 21 г . Игарки».