«Герой нашего времени» — гениально-преступное произведение с нарушением нравственных законов и отвращением к самому себе. «Мастер и Маргарита» из того же ряда, но с ликованием от нарушения нравственных законов. Булгаков, как и Лермонтов, и Гоголь, пленяет обаянием своей прозы, и очарованный читатель не чувствует, какую жуть держит в руках.
При чтении Ходасевича словно крадешься на цыпочках между его стихов. Однажды взлетела душа его и увидела его сидящим внизу на диване с книжкой. Мне это внятно, у меня было и поинтереснее. Но вот он пишет:
А будь под рукой современное снадобье от его язвы, или слабенькое успокоительное от хандры? Поэту надо обладать здоровьем Гете.
Некто убеждал меня в том, что русский язык примитивен и недоразвит, поскольку в нем обилуют глаголы типа светает, дождит, моросит, что-де в английском языке такого не встретишь. Я возразила, что в этих глаголах носитель отсутствует потому, что через это зияние русское осознание связано с неназываемыми космическими, часто роковыми, силами. И что Чехов почти весь построен на этой неопределенности, на этой беспомощности героя перед огромностью превосходящего. «И всю ночь по крыше грохотало и гремело, и в трубах отзывалось стоном, и Наде казалось, что….» Кстати, у чукчей, к примеру, есть более ста определений снега, среди которых имеется слово, означающее «снег, который не хочет, чтобы на него наступали». Прелесть!
А. Твардовский. «И все же, все же, все же…» Шесть строк беспомощных логических оправданий и одна-единственная строка — Совесть. Она и перевешивает.
«Свобода, свобода, пиши, что душа желает!» И осветили свои потемки, распахнули души, а там оказались не храмы, а серые пятиэтажки. Литература полна молодым плеском и корыстью, и все-таки ждешь, ждешь мессию, вот придет и все расступятся.