Сидит с абсолютно каменным лицом. Молча кивает Терри, который подводит Джека к двери, легонько подталкивая его в спину. Джеку кажется, что если бы не эта рука у него на спине, из которой в него изливается сила, он бы точно не одолел эти несколько ступенек. Терри — его полицейский куратор по УДО, условно-досрочному освобождению, его единственный друг, и теперь еще — дядя. Он мог бы быть и самим Господом Богом. Когда-то давно, когда Джек был мальчишкой, хотя сейчас он об этом не помнит, Джек был уверен, что Терри и есть Господь Бог. Рука Терри — это рука искупления, рука, протянутая тонущему ребенку рука, которая спасает, и сейчас эта рука стучит три раза в зеленую дверь. Зеленую, как кожица сочного яблока «Гренни-смит».

Дверь открывает женщина.

— Привет, это мы, — говорит ей Терри. — Это Джек, мой племянник. Джек, это миссис Уоллн.

Она говорит:

— Просто Келли, — и пожимает Джеку руку. Это достаточно крупная женщина, но рука у нее тонкая и изящная. Наверное, наследие стройнофигуристой юности. Она, кстати, не старая. Ей, наверное, чуть за тридцать. Тридцать два, тридцать пять — где-то так. Ее глаза, сами по себе голубые, из-за ярких теней кажутся почти зелеными. Она безотчетно чиркает взглядом по промежности Джека и приглашает их с Терри в дом.

— Прошу прощения, у меня беспорядок, — говорит Келли, хотя все вроде прибрано. — На этой неделе я работаю в ночную смену. На самом деле, я только проснулась.

Гостиная, где они расположились, маленькая, но симпатичная: розовые обои, покрытый лаком сосновый паркет, фотографии в рамках — родители, сама Келли на отдыхе — и огромный плакат с изображением пары из не слишком прославленных знаменитостей, целующихся на фоне Эйфелевой башни.

— Хочешь чаю, Джек? — спрашивает Келли. Он нерешительно мнется.

— Да, было бы здорово, — отвечает Терри за них обоих. Келли уходит на кухню, примыкающую к гостиной, а Джек с Терри выходят к машине, чтобы забрать чемоданы.