— Поинтересоваться нашим мнением сочли излишним, — ответила мама, открывая коробку с шестьюдесятью четырьмя бокалами, подаренными ей бабушкой и дедушкой, когда она выходила замуж за папу. — Кое-кто решил все за нас.

Бруно не понял, что она имела в виду, поэтому притворился, будто она вовсе ничего не говорила.

— Зря мы сюда приехали, — повторил он. — По-моему, лучшее, что можно сделать, плюнуть на все это и вернуться домой. Умному и неудача впрок, — добавил он фразу, которую недавно заучил и теперь намеревался употреблять как можно чаще.

Мама осторожно выставляла бокалы на полку.

— А я вот как скажу, — улыбнулась она, — делай хорошую мину при плохой игре.

— Ну, не знаю… — протянул Бруно. — По-моему, тебе нужно сказать папе, что ты передумала, и… Ну, если нам придется остаться здесь до вечера, поужинать и переночевать, тогда ладно, но завтра нужно встать пораньше, если мы хотим вернуться в Берлин к полднику.

Мама вздохнула.

— Бруно, почему бы тебе не пойти наверх и не помочь Марии распаковывать вещи?

— Но зачем их распаковывать, если мы только…

— Бруно, будь любезен! — повысила голос мать. Выходит, ей перебивать Бруно можно, а ему ее — ни при каких обстоятельствах. — Мы здесь, мы приехали и в обозримом будущем никуда отсюда не уедем, и не надо падать духом. Ты понял?

Что такое «обозримое будущее», Бруно не понял и сказал матери об этом.

— Это значит, что теперь мы здесь живем. Точка.

У Бруно вдруг заболел живот. Что-то нарастало у него внутри, и это что-то, когда проделает путь из самых глубин его существа во внешний мир, вынудит его либо раскричаться («с ним поступили подло, нечестно, и это большая ошибка, за которую кто-то скоро заплатит!»), либо разразиться слезами. Он не понимал, каким образом все так сложилось. Только что он был совершенно доволен жизнью, играл дома или с тремя лучшими друзьями, скатывался вниз по перилам, вставал на цыпочки, чтобы посмотреть на весь Берлин, а теперь его засунули в холодный мерзкий дом с тремя горничными-шептуньями и старым слугой, разом несчастным и сердитым, в дом, где все бродили с таким видом, будто навсегда забыли, что такое веселье.