- Подойдем туда. Можешь при нем повторить все, что ты здесь сказал?

- Конечно, - говорю, - пошли.

Я иду рядом с ним, но руки держу в карманах. Подошли к машине. Тот, кого я ранил в ногу, сидит в ней. Я его узнал. И я повторяю все, как было, а этот в машине морщится от злости и стыда. Окна в машине открыты.

- Правду он сказал? - спрашивает тот, что привел.

- Да, - соглашается тот, что в машине, и ругает в Бога, в душу мать своих родственников за то, что они его привезли сюда.

А у меня руки все еще в карманах.

- Что это у тебя в карманах? - наконец спрашивает тот, что привел меня к машине. Уже догадывается о чем-то, слишком близко стоит.

- Гранаты, - говорю, - не деньги же. Я воюю, а не граблю.

- Ты настоящий мужик, - говорит он, - мы к тебе больше ничего не имеем.

- Я к вам тоже ничего не имею, - отвечаю ему и иду вместе с ним назад, но руки все-таки держу в карманах.

Так мы и разошлись. Война.

Бывают ужасные жестокости с обеих сторон. Но я, клянусь мамой, ни разу не выстрелил в безоружного человека. Эти двое не в счет. Я же психанул. Гранатой шарахнули в двух шагах.

- А почему ты не с автоматом вышел, а с гранатами? спросил отец мальчика.

- Если бы я вышел с автоматом, - ответил Валико, получилась бы бойня. А так они растерялись, не поняли, почему я их не боюсь. Я правильно рассчитал. Я был готов взорваться вместе с ними. И потому твердо и спокойно себя держал. Если бы они почувствовали мой мандраж, кто-нибудь скинул бы автомат. А так они растерялись, а потом было уже поздно.