- Я воды ныне дождуся, цимбала моя медовучая?

Дед Архип, ведра ухватив, затрусил домой. Хурдин пошел к магазину и клубу.

Отсюда, со взгорья, хутор был виден весь. Три десятка домов его лежали почти кольцом, повторяя прихотливый изгиб речки Ворчунки. К воде спускались огороды, сады, дома поднимались выше, а на самом взлобье стояли вразброс магазин и клуб, колхозная контора, амбар и кузня, круглый дом бывшей школы. Вечные седые вербы дремали над речкой, затеняя своей куделью воду. Сизая полынь на бугре в жарком полудне источала душную горечь. И тихо было на хуторе, так тихо, что невольно искал глаз живую душу: человека, скотину иль птицу. Искал и находил: телята паслись там и здесь, меж дворов; за речкою, в теплом ерике, белели гусиные стада; оттуда же, от летнего стойла, шли бабы с сияющими в солнце подойниками.

Хурдин купил водки, дождался мать.

- От Архипа ослобонился? - с усмешкой спросила она.

- Он мне рассказал...

Домой шли не прямиком, а улицей, мимо дворов, любой из которых вроде еще недавно был своим - родня здесь жила и друзья-товарищи - все знакомые. А теперь вот...

- Зрянины? Живут старики... Макарьевна одна осталась,- рассказывала мать. - Виктор Тарасов на станции, Настя в городе.

Казалось, еще вчера все здесь было свое: просторные базы на подворье Тарасовых, где в кулюкалки так хорошо играть; веселый дом Калимановых, там путали своих ребятишек и чужих; щедрый сад Чигаров, откуда детвора не выводилась; теплые воды Холюшиного плеса; сеновал Кривошеевых, где допоздна слушали сказки и басни всякие про чертей и ведьм - так, что боялись уходить и иногда засыпали там. Весь хутор был родным гнездом. А теперь?.. Как запустел он... Старая кровь текла в его жилах, утишая и утишая бег.

- А здесь пришлые? - спросил Хурдин, указывая на дом, куда мальчик заезжал на велосипеде.

- Здесь беда живет,- ответила мать.