Следуя за его взглядом, я обернулся. На стене висело фото в раме из матового алюминия. Большое фото мужской ноги, стоящей на собственных пальцах.

– Я, – сказал Массин. – До катастрофы… Сначала дело. Бизинис, как говорят у нас.

Леонид Федорович был гражданином Соединенных Штатов:

– И вам рекомендую. Это, поверьте, ни к чему вас не обяжет.

– Франция мне нравится.

– Мы с вами художники, а художник должен быть гражданином мира. Что всего легче с американским паспортом. Хотя не избавляет от налогов. В моей жизни это самое ужасное. Платить налоги в разных странах. К счастью, Дженнифер взяла все это на себя. Она, кстати, канадка.

– Где же вы живете?

– Повсюду. Нынче здесь, завтра там. Но, слава Богу, у меня, – сказал Массин, – есть остров.

Я окинул глазами зал, но имелась в виду не метафора:

– В Неаполитанском заливе.

– Целый остров?

– Собственно, там их даже три, но обитаемый только один. Дягилев мне подарил. Царствие ему небесное.

Под наше первое Рождество, когда мы бежали под дождем без зонтов из "Гальри Лафайет", где покупали дочери подарок, я пришел в восторг, заметив на задах Опера табличку, стандартную, синюю с зеленым кантом: Place Diaghilev* . Можно быть русским – и при этом не пропасть. Париж наглядно мне показывал. Обнадежило необычайно.

И сейчас, несмотря на солнце, пот и топот черной балерины, я почувствовал себя, как на сеансе спирит при появлении великой тени:

– Вы знали Дягилева?

***

Нижинский, дневник:

Русское правительство дало нам наше образование. Дягилев взял меня в Париж.

***

– А кто забрал меня в Париж? Это из-за него я оставил мою милую родину.

– Когда же это было?

– Сейчас вам скажу. Станиславского я встретил у Кзотовой, которая вскружила ему голову, это была жена чиновника особых поручений Его императорского величества… Он меня увидел в Петербурге в двенадцатом году, когда я танцевал в "Антонии и Клеопатре". А Дягилев… В тринадцатом. И я уехал из России.